Михаил Гершензон. Робин Гуд -
16 >
ним на заливной луг в Готоне - принять работу у косарей. Этот самый Джон Литтль отбывал в тот день барщину и принес с собой косу длиной в добрых семь футов, а окосье - с хорошую оглоблю. Сенешал мой было обрадовался, потому что Джон Литтль одним взмахом скашивал больше, чем трое других. Надо вам знать, что у нас испокон веку такое правило: в сенокос получает виллан за день работы столько сена, сколько поднимет на рукоятке своей косы. А если окосье сломается или коснется земли, он теряет сено и уходит ни с чем. Так вот, этот самый Джон Литтль, как кончил работу, поднял на своей оглобле целый стог сена, и коса не сломалась и не коснулась земли. "Благодарствуйте, сэр сенешал". И пошел прочь. А мой сенешал кричит: "Стой! Нет правила, чтобы такая была коса". Он крикнул людей, и началась тут драка. Сенешал на меня накинулся: "Ты что стоишь, как дубина?" Я говорю: "Не могу, мне надо сумку беречь". Он у меня хочет взять сумку, а мне не понравилась его повадка - вижу я, Литтль прав. Стукнул я сенешала сумкой по голове. Он обмер. Я одного, другого сшиб с ног и распрощался с проклятым Риптоном. Всего и осталось на память, что сумка да десяток пергаментных свитков. - Порадовались небось ваши вилланы пропаже! - сказал. Робин Гуд. - А ну-ка, фриар, покажи нам эти грамоты. Стрелки с любопытством склонились над телячьей сумкой бывшего риптонского писаря. Отец Тук вытащил из нее пачку желтовато-серых свитков. Лица стрелков побледнели, глаза заблестели, а брови нахмурились, потому что каждый из них был когда-то вилланом и знал, чего стоят эти узкие полоски кожи. - Вот он, хирограф Джона Литтля, - сказал отец Тук, раскатывая на столе ленту грубого пергамента, изрезанную по краю неровными зубцами. - А ну-ка, почитай, почитай, - вздрогнув, сказал Маленький Джон и положил руку на стол, придерживая конец упругого свитка. - Посмотрим, сколь ты силен в грамоте, фриар! Отец Тук хлебнул эля и принялся читать: