Иван Иванович Лажечников. Ледяной дом -
32 >
кобзу; вот и пляшут и поют, несмотря, что мороз захватывает дыхание и
костенит пальцы. Ужасный медведь, ходя на привязи кругом столба и роя снег
от досады, ревом своим вторит музыкантам. Настоящий шабаш сатаны!
Православные, идущие мимо этой бесовской потехи, плюньте и
перекреститесь! Но мы, грешные, войдем на двор к Волынскому, продеремся
сквозь толпу и узнаем в самом доме причину такого разгульного смешения
языков.
- Мордвы! чухонцы! татары! камчадалы! и так далее... - выкликает из
толпы по чете представителей народных великий, превеликий или, лучше
сказать, превысокий кто-то. Этот кто-то, которого за рост можно бы
показывать на масленице в балагане, - гайдук его превосходительства. Он
поместился в сенях, танцуя невольно под щипок мороза и частенько надувая
себе в пальцы песню проклятия всем барским затеям. Голос великана подобен
звуку морской трубы; на зов его с трепетом является по порядку требуемая
чета. Долой с нее овчинные тулупы, и национальность показывается во всей
красоте своей. Тут, не слишком учтиво, оттирает он сукном рукава своего
иному или иной побелевшую от мороза щеку или нос, и отряхнув каждого, сдает
двум скороходам. Эти ожидают своих жертв на первой ступени лестницы,
приставив серебряные булавы свои к каменным, узорочным перилам. Легкие, как
Меркурии {Прим. стр. 22}, они подхватывают чету и с нею то мчатся вверх по
лестнице, так что едва можно успеть за красивым панашом {Прим. стр. 22},
веющим на их голове, и за лоснящимся отливом их шелковых чулок, то пинками
указывают дорогу неуклюжим восприемышам своим. Говоря о скороходах, не могу
не вспомнить слов моей няньки, которая некогда, при рассказе о золотой
старине, изъявляла сожаление, что мода на бегунов-людей заменилась модою на
рысаков и иноходцев. "Подлинно чудо были эти скороходы, - говорила старушка,
- не знали одышки, оттого-де, что легкие у них вытравлены были зелиями. А
одежа, одежа, мое дитятко, вся, как жар, горела; на голове шапочка, золотом