Иван Иванович Лажечников. Ледяной дом -
37 >
удовольствием к секретарю своему, - славный и смешной праздник дадим мы
государыне!
- Об нем только и говорят в Петербурге, - отвечал секретарь, привстав
немного со стула. - Думаю, что он долгое время занимать будет стоустую молву
и захватит себе несколько страниц в истории.
Кабинет-министр дал знак головою, чтобы секретарь садился, и продолжал
усмехаясь:
- Разве наш господин Тредьяковский удостоит сохранить его в своих
виршах...
- О которых все столько кричат.
- Потому что их никто не понимает.
- Известно, однако ж, что ваше превосходительство с некоторого времени
сделались самыми ревностными поклонниками нашего Феба {Прим. стр. 26} и
очень частенько изволите черпать в тайнике его.
- Ты хочешь сказать, с того времени, как милая молдаванская княжна
стала учиться русскому языку. Да, бывший надутый школьник Тредьяковский,
ныне Василий Кириллович, в глазах моих великий, неоцененный человек; я
осыпал бы его золотом: не он ли выучил Мариорицу первому слову, которое она
сказала по-русски?.. И если бы ты знал, какое слово!.. В нем заключается
красноречие всех твоих Демосфенов и Цицеронов {Прим. стр. 26}, вся поэзия
избранной братьи по Аполлону. Василия Кирилловича за него непременно в
профессоры элоквенции! [красноречия! (лат.)] Я ему это обещал и настою в
своем слове.
Волынской говорил с особенным жаром; только слова: молдаванская княжна,
Мариорица, старался он произнести так тихо, что, казалось ему, слышал их
только секретарь. Этот, заметив, что лицо барской барыни, может быть
поймавшей на лету несколько двусмысленных слов, подернуло кошачьего
радостью, старался обратить разговор на другое.
- Слышно, что господин Тредьяковский, - сказал он, - действительно
собирается описать подробно, в нескольких томах, праздник, который вам
поручено устроить.
- Потянемся и мы с тобою, любезный, к потомству в веренице скоморохов.
Завидная слава!.. Расхохочутся же наши внуки, а может быть, и пожмут