Иван Иванович Лажечников. Ледяной дом -
84 >
мне. Не знал я, какую позицию принять, чтобы соблюсти достодолжное
благоговение пред богоподобною Анною... рассудил за благо стать на колена...
и в такой позитуре прочел почти целую песню... Хвалы оглушали меня... Сама
государыня благоволила подняться с своего места, подошла ко мне и от
всещедрой своей десницы пожаловала меня всемилостивейшею оплеухою.
Тут Волынской едва не лопнул со смеха; Зуда закусил себе губы.
- Не помыслите, великий господин, чтобы сия оплеуха была тяжка, каковые
дают простые смертные своими руками; нет! Она была сладостна, легка,
пушиста, возбуждала преутаенные душевные пружины в подвижность, как подобает
сие произойти от десницы небожителя. Она едва-едва коснулась моей ланиты, и
рой блаженства облепил все мое естество. Не памятую, что со мною тогда
совершалось, памятую только, что сия оплеуха была нечто между трепанием руки
и теплым дуновением шестикрылого серафима. Проникнутое, пронзенное
благодарностью сердце бьет Кастальским ключом, чтобы воспеть толикое
благоденствие, ниспосланное на меня вознесенною превыше всех смертных.
- Поздравляем тебя от чистого сердца, - сказал Волынской. Не зная, как
освободиться от энтузиасмуса своего гостя и между тем боясь оскорбить его
крутым переходом к тому предмету, который лежал у него на сердце, он спросил
будущего профессора элоквенции, что у него за книга под мышкою.
- А именно эта книжица есть вина предшедшего и вечно незабвенного
события. Ее велено... (вы понимаете, кто велел)... показать вам... Я имею
довольно свободного времени, чтобы повествовать вашему превосходительству
сие происшествие в достодолжном порядке.
- Много чести; зачем беспокоиться!
- Сие беспокойство есть для меня репетиция моего благополучия.
Кабинет-министр внутренно досадовал; но, желая разобрать смысл намека
на знаменитую книжицу, потребовал ее к себе и присовокупил, что он между тем
будет слушать поэта внимательно, с тем, однако ж, уговором, чтобы он