Иван Иванович Лажечников. Ледяной дом -
85 >
обрадовал его секретною весточкой. Василий Кириллович улыбнулся, показал
таинственно на сердце, мигнул глупо-лукаво на Зуду, как бы считая его
помехою, и поспешил обратиться к своему любезному предмету.
- Вот, извольте видеть, высокомощный господин, эта книжица есть...
Тут Василий Кириллович начал говорить и говорил столько о Гомере,
Виргилии {Прим. стр. 70}, Камоэнсе {Прим. стр. 70}, о богах и богинях, что
утомил терпение простых смертных. Зуда незаметно ускользнул из кабинета; в
слух Артемия Петровича ударяли одни звуки без слов - так мысли его были
далеки от его собеседника. Перебирая листы "Телемахиды", он нашел
закладочку... На ней, в нескольких словах, заключалось для Волынского все
высокое, все изящное, о чем оратор напрасно целые полчаса проповедовал; на
ней было начертано: Мариорица; твоя Мариорица - скучно Мариорице! Слова эти
горели в глазах влюбленного Волынского; он видел уж впереди, и очень близко,
шифры, переплетенные огнем, пылающие алтари, потаенные беседки, всю
фантасмагорию влюбленных. Чего не изъяснил он, не перевел, не дополнил в
этих словах! Любовь скорее всякого профессора научит анализу того, что
говорит любовь.
"О Мариорица! милая Мариорица! - думал он, - мы и заочно чувствуем
одно; нам уже скучно друг без друга. Ты теперь между шутами, принуждена
сносить плоскости этих двуногих животных; предо мною такой же шут, которого
терплю потому только, что он бывает у тебя, что он с тобою часто говорит,
что он приносит от тебя частичку тебя, вещи, на которых покоилась прелестная
твоя ручка, слова, которые произносили твои горящие уста, след твоей души".
В то самое время, когда Волынской, влюбчивый, как пылкий юноша,
беседовал таким образом с своею страстью, портрет его жены, во всем цвете
красоты и счастия, с улыбкою на устах, с венком на голове, бросился ему в
глаза и, как бы отделясь от стены, выступил ему навстречу. Совесть
заговорила в нем; но надолго ли?.. Взоры его обратились опять на магические