Иван Иванович Лажечников. Несколько заметок и воспоминаний -
17 >
не было ни угрозы, ни гнева, ни укоризны, но в нем было то волшебное,
неразгадываемое простыми смертными могущество, которым наделяет провидение
своего избранника и которому невольно покоряются толпы, не будучи сами в
состоянии дать отчет, чему они покоряются.
День был ясный, коляска стояла под тенью липы, урвавшей на улицу
несколько густых сучьев из-за плетня деревенского сада. Барклай-де-Толли
скинул фуражку, и засиял голый, как ладонь, череп, обессмертенный кистью
Дова и пером Пушкина. При этом движении разнородная толпа обнажила свои
головы... Вскоре лошади были готовы, и экипаж исчез в клубах пыли. Но долго
еще стояла смущенная толпа на прежнем месте".
Не знаю, куда ехал тогда Барклай-де-Толли, но знаю, что 25-го сентября
был он в Калуге. Оттуда писал он, именно этого числа, к графу
Остерману-Толстому письмо, замечательное по тогдашнему положению бывшего
начальника армии.
Подлинное письмо перешло от меня к графу А.С.Уварову. Он обещал
прислать мне его, но, вероятно, не мог отыскать в своих бумагах, и потому я
лишен возможности передать его слово в слово. Помню только, что в нем
Барклай-де-Толли выражал глубокую грусть, расставаясь с русским войском, и
надежду, что в этом войске остаются достойные вожди, которые поддержат честь
его. Любопытно бы знать, кто из тогдашних корпусных командиров получил
подобное письмо и кто не получил.
Много было говорено о 1812 годе, но никогда не довольно говорить о нем.
Еще и теперь пугает он тех, кто врагами вздумал бы ступить на русскую землю.
При этом имени встают из-под снегов русских и льдов Березины сотни тысяч
окоченелых воинов, искаженных ужасною смертью, в разных уродливых одеждах;
они простирают руки к своему отечеству и молят его на разных языках, как при
Вавилонском столпотворении, не подвергать их внуков новым подобным
бедствиям.
Знакома ль вам прекрасная гравюра, изображающая великую армию,
небывалую в летописях человечества, воспитанную гениальным вождем своим в