Иван Иванович Лажечников. Несколько заметок и воспоминаний -
29 >
музыкой, и куда он прибыл к срочному времени отпуска из родины Галилея и
страны лавров и померанцев. Вскоре, уехав снова в чужие края, он не имел
случая во всю жизнь свою надеть этот орден. Граф был дружен с
Остен-Сакеном*, который, приезжая в Петербург, всегда останавливался у него
в доме, был дружен с Милорадовичем и Паскевичем, но я никогда не видал у
него Ермолова, никогда не слыхал от него слова об Ермолове, ни хорошего, ни
дурного, до следующего случая.
______________
* Впоследствии граф и фельдмаршал.
В двадцатом году Алексей Петрович был уже главнокомандующим на Кавказе;
граф не командовал уже несколько месяцев гренадерским корпусом и жил в
Петербурге. В это время последний получает от первого официальную бумагу,
адресованную на имя "командира гренадерского корпуса, графа
Остермана-Толстого". Граф, вообразив, что это какая-то насмешка, приказал
мне написать на конце бумаги: "Генерал Ермолов должен знать, что граф
Остерман не командует более гренадерским корпусом, и потому бумага
возвращается ему назад". Когда я это написал, он выбрал в брелоках у своих
часов антик с извивающимся на голове змеями и сказал мне: "Рожицу эту,
рожицу-то припечатай ему: он... поймет". С такою печатью пошла бумага по
назначению. Судя по последствиям, надо полагать, что Ермолов жаловался. Граф
вскоре за тем уехал в чужие края, я вышел в отставку из Павловского
гвардейского полка, в котором числился, но, дожидаясь обещанного мне места
по учебному ведомству, проживал еще в Петербурге, как меня потребовали к
дежурному генералу главного штаба А.А.3. Я явился.
- Вы были тогда-то адъютантом у графа Остермана-Толстого? - спросил он
меня.
- Точно так, - отвечал я.
- Мне велено спросить, кто писал эти строки?
- Я писал их по приказанию моего начальника; в доказательство, что он
их засвидетельствовал, вот и сделанный им знак.
- Более ничего, - сказал мне З., раскланиваясь со мною.