Иван Иванович Лажечников. Несколько заметок и воспоминаний -
32 >
расстался с палками и табачною настойкой. Когда мы отъезжали от него, он,
ошеломленный, стоял все на одном месте, но успел бросить на меня враждебный
взгляд. Впоследствии этот господин старался мстить мне на брате моем,
служившем в его батальоне ротным командиром, но, вступив в борьбу с целым
корпусом офицеров полка, изнемог в ней...
В лагере под Калугой каждый день обедали у графа человек до 50 штаб- и
обер-офицеров из разных полков, бывали в импровизованной посреди рощицы зале
и балы, к которым съезжались гости из Калуги и Москвы, и даже из Петербурга.
Граф свято чтил память людей, сделавших ему какое-либо добро. Указывая
мне однажды на портрет, висевший у него в кабинете, он сказал: "Вот мой
благодетель: он выручил мою честь под Прейсиш-Эйлау". Это был портрет
Мазовского, бывшего в этом деле командиром, кажется лейб-гвардии
гренадерского полка, который, имея его в своем деле, исторг графа из среды
неприятелей, готовых уже схватить его. Кучковскому, отрезывавшему ему под
Кульмом руку, выдавал он пенсион, также некоторым незначительным лицам,
которые чем-нибудь были полезны его дядям, графам Остерманам. Приезжая в
свои рязанские деревни, он приглашал к себе мелкопоместных соседей, людей
простых и незначительных, и обращался с ними, как добрый кампаньяр. При
воспоминании о матери своей у него нередко выступали слезы; с миниатюрным
портретом ее, который носил на груди, он никогда не расставался. К дяде
своему, Николаю Матвеевичу Толстому, питал глубокое уважение, хотя
втихомолку посмеивался над оркестром его музыкантов, одетых в парадные
кафтаны екатерининских времен, переходившие с плеч одного поколения на плечи
другого, несмотря на рост и дородство лиц, их носивших.
Николай Матвеевич, вышедши в отставку, жил постоянно и безвыездно в
селе Степановском, Бронницкого уезда. Только раз в течение нескольких
десятков лет ездил в Москву за 60 верст, и то по случаю смерти сестры своей.