Алексей Иванович Свирский. Рыжик -
5 >
- И то правда... Разбуди соседей, а то еще невесть что подумают, -
согласился Тарас.
Аксинья убежала. Вскоре ее звонкий голос нарушил тишину наступающего
утра.
- Выходите!.. - кричала Аксинья, стуча в ставни соседних домов.
Минут через десять небольшой дворик Зазулей был полон народа.
Солнце еще не успело взойти, когда неизвестная женщина умерла. В ту
самую минуту, когда она испустила последний вздох, проснулся ее ребенок. Он
заметался и заплакал. Прибежавшие бабы, у которых были свои дети, услыхав
голос плачущего ребенка, сейчас же определили, что ему всего три месяца от
роду.
Аксинья, отвечая на вопросы, рассказывала, как она встала, как вышла
открывать ставни и как услыхала стоны.
- Она, стало быть, живая была? - перебивали ее слушатели.
- Конечно, живая, ежели стонала! Мертвые не стонут, - пояснила Зазулиха
и продолжала свой рассказ.
А ребенок не переставал кричать, надрывая грудь.
- Его накормить надо, - догадалась одна из женщин и взяла его на руки.
Женщину эту звали Агафья-портниха. Муж ее был портной, человек слабый и
пьющий. У Агафьи было пятеро ребят, из них один грудной.
Ребенок, как только очутился на руках у Агафьи, сейчас же замолк и
припал к ее груди, точно замер.
- Ишь, как сосет! - удивлялся Тарас, у которого своих детей не было.
- Дитя есть хочет, известное дело... У покойницы, может, и молока-то не
было, - хором заговорили женщины, перебивая друг друга.
- Эй, вы, тише, начальство едет! - крикнул кто-то.
Бабы умолкли.
Вдали показался голодаевский городовой, Прохор Гриб, как его прозвали
обыватели Береговой улицы. Это был старый отставной солдат, с мягким, точно
вымоченным и выжатым лицом. На его сухом отвислом подбородке серебрилась
белая щетина давно не бритой бороды. Прохор нюхал табак, и от этого его
седые жидкие усы возле носа были покрыты темно-коричневыми пятнами. Сколько
ему было лет, он сам не знал. Иногда он говорил, что ему восемьдесят, а