Алексей Иванович Свирский. Рыжик -
66 >
охватить человеческий глаз, не было видно ни одной живой души.
Рыжику было жарко; с него пот катился градом, и он с трудом переводил
дыхание.
- Кабы речка близко была бы, вот бы когда я выкупался, - протянул он,
вытирая потное и красное лицо.
Дуня молчала. Она была занята думами о поросятах, убежавших, по словам
Саньки, в Москву.
Рыжик, отдохнув немного, развязал свою сумочку, достал из нее кусок
пшеничного хлеба, пару луковиц, соли и, разделив все это пополам, одну часть
положил себе на подол рубашки, а другую отдал Дуне. Та молча приняла свою
порцию и апатично стала есть. Временами она отщипывала тонкими пальчиками
хлебную мякоть и кидала Мойпесу. Собака на лету подхватывала кусочки и так
быстро проглатывала их, что издали можно было подумать, что она ловит мух.
Дети закусили, легли на траву и долго глядели на небо.
- Небо-то какое высокое, страсть! - после долгого молчания заговорила
Дуня. - Санька!
- Ась?
- Небо-то, говорю я, какое высокое.
- Да... Ни один человек не может до неба камнем достать.
- А птицы достают небо?
- Нет. Змей, тот достанет.
- Какой змей?
- Бумажный. Вот ежели пустить его да нитку оторвать, он будет лететь,
лететь, пока в небо не вдарится...
- А тогда что?
- Тогда он сгорит. Попадет на солнце, а солнце-то все в огне, ну, он и
сгорит.
Дети снова умолкли.
- А что, теперь они уже далеко? - опять первая заговорила Дуня.
- Кто?
- Поросята.
- Далеко.
- До Москвы еще не добежали?
- Нет.
- До Москвы надо три дня бежать.
Девочка стала что-то высчитывать на пальцах, а затем, повернув голову к
собеседнику, тихо и мечтательно произнесла:
- А знаешь, они в воскресенье будут там.
Рыжик ничего на это не возразил и только глубоко вздохнул: он в эту
минуту искренне завидовал поросятам и от души желал превратиться в свинью,
чтобы иметь возможность убежать в Москву.
- Ну, я пойду, - вдруг заявила Дуня и поднялась с места.