Антонин Ладинский. Последний путь Владимира Мономаха -
66 >
голодом, а третьих ведут в неволю. И вот мы терпим удары бичей, трепещем, взирая на страдания близких, и ожидаем худшего. Горе нам! Но это - кара христианам за прегрешения! Его слушали с опущенными головами, не зная, что возразить на эти укоры. Дубец заскрежетал зубами: - Нет греха в том, что я ниву орал. На поле меня взяли половцы. - Значит, родители твои согрешили против бога. - И отцы наши трудились в поте лица. В затруднении, чем же объяснить гнев божий, обрушившийся на людей, монах спросил: - Ты из какой веси? Дубец, озиравшийся, как волк, по сторонам в надежде найти лазейку для бегства, ответил: - Из Дубницы. - А я из Переволока. Света взяла из рук мужа несчастное дитя и с нежностью прижала его к персям. Монах жалобно причитал: - В наказание послал бог нам эти испытания. Увы, опустели наши города, а поля заросли волчцами и стали обиталищем для диких зверей... С неумолчным скрипом колес огромные кибитки, покрытые шкурами для защиты от дождя и холода, продолжали уходить на юг. Между двумя рядами этих неуклюжих возов шли толпы пленников. Монах и Света едва поспевали за другими. Женщина снова отдала ребенка мужу. В некотором отдалении, чтобы лучше наблюдать за пленными, ехал кривоногий половец в косматой лисьей шапке. За ременным поясом у него торчал нож, сбоку болталась сабля, в руке он сжимал копье. Нож служил ему, чтобы резать баранов, разделять пищу, приканчивать раненого врага, а оружие заменяло орало и серп, которыми хлебопашец добывает себе пропитание. Как злая оса отнимает у трудолюбивой пчелы мед, так и эти насильники разоряли поселян, чтобы кормиться за их счет. На лице у всадника невозможно было найти отблеск каких-нибудь человеческих чувств. Его занимало только, какая часть достанется ему при дележе добычи. Бесконечные степные пространства приучили кочевника с завидной невозмутимостью взирать на перемены судьбы. Сияющие испокон веков на ночном небе звезды говорили ему, что жизнь людей - лишь краткое