Федор Сологуб. Земле земное -
19 >
Саша, плача и смеясь, - а то уж я так расшалюсь, что и на поди.
Отец промолчал, отпустил Сашу и ушел.
Саше стало как-то неловко, что отец даже ничего ему не ответил. Упрямо
захотелось поставить на своем.
"Он все прощает, - думал Саша, - но ведь есть что-нибудь, чего и он не
простит. Что не прощается?"
Саша долго придумывал, чем наконец рассердить отца. Жаль было сделать
что-нибудь грубое, чем бы отец был слишком опечален. Саша стал беспокоен,
тосковал и метался. Все чаще уходил он в поля, один, подальше от дома,
словно ждал, что там найдет решение.
Под солнцем он весь загорел, как цыганенок, - и лицо, и руки, и ноги.
Все чувства Сашины особенно изощрились за эти дни. Он и раньше был и
чуток и зорок. Ему не случалось заблудиться в лесу или напасть на ложный
след: зоркий глаз его знал приметы, чуткий слух доносил до него тишайшие
шорохи и шумы из чащи и от жилья, и легчайшие запахи с полей выводили его на
единственно верные тропы. Теперь же больше прежнего полюбил он
прислушиваться к тишине в полях. Тонкие звуки, неслышные для обычно грубого
человеческого слуха, реяли вокруг него, - и он чутко различал их источники:
то бегали жучки по былинкам, то легко трескались, раскрываясь, созревшие в
траве крохотпые плоды. И над этими звуками еще тончайшие носились,
неопределенные колебания, - не звуки, а как бы их предчувствия, - то не
растут ли травы, не звенят ли подземные струи?
Травы росли, колыхались, тянулись к чему-то бессознательно и неуклонно.
Вот скерда, - на сухом песка взошла, и все тянется. Вот шелковисто-серый
астрагал с лиловыми цветками лепится на песчаном обрыве. Вот ядовитый вех,
томясь на болоте, раскинул свой белый зонтик. Из цветов любее всех стали
Саше в эти дни одуванчики, хрупкие да чуткие, как и он. Уже когда созревали
их круглые серенькие корзиночки, ему нравилось, лежа в траве, развеивать их,
не срывая, легким дыханием, и следить за их неторопливым полетом.