Федор Кузьмич Сологуб. Капли крови (Навьи чары) -
3 >
эта детская колония. Слухи какие-то странные ходят. Неясно, право.
Эти Еленины слова напомнили Елисавете статью, которую она читала на
днях в московском философском журнале. У Елисаветы была хорошая память. Она
сказала, припоминая:
- В нашем мире не может воцариться разум, не может быть устранено все
неясное.
Она хотела припоминать дальше, но вспомнила вдруг, что для Елены это не
будет занимательно, вздохнула и замолчала. Елена взглянула на нее с
выражением привычного любования и преклонения, и сказала:
- Когда так светло, хочется, чтобы и все было ясно, как здесь, вокруг
нас.
- А здесь разве ясно? - возразила Елисавета. - Солнце слепит глаза,
вода горит и блещет, и в этом бешено-ярком мире мы даже не знаем, нет ли в
двух шагах от нас кого-нибудь, кто за нами подсматривает.
Сестры в это время стояли, отдыхая, по грудь в воде, у лугового берега
Скородени. Гимназист на корточках за кустом услышал Елисаветины слова. Он
похолодел от смущения, и на четвереньках пустился меж кустами от реки,
забрался в рожь, застыл на меже, и притворился, что отдыхает, что даже и не
знает, где река. Но никто не замечал его, словно его и не было.
Гимназист посидел и пошел домой с неясным чувством разочарования,
обиды, недоумения. Почему-то особенно обидно было ему думать, что для двух
купальщиц он был только предполагаемою возможностью, тем, чего на самом деле
не было.
Все на свете кончается. Кончилось и купанье сестер. Вышли они обе
сразу, и не сговариваясь, из отрадно-прохладной, глубинной воды на землю, в
воздух, на земное подножие неба, к жарким лобзаниям тяжело и медленно
вздымающегося Змия. На берегу они постояли, нежась Змиевыми лобзаниями, и
вошли в закрытую купальню, где были оставлены их одежды, одеваться.
Елисаветин наряд был очень прост. Платье, сшитое туникою, без рукавов,
не совсем длинное, зеленовато-желтого цвета, и простая соломенная шляпа.
Елисавета почти всегда носила желтые платья. Она любила желтый цвет,