Федор Кузьмич Сологуб. Капли крови (Навьи чары) -
30 >
и трудненько выговаривать. По-нашему Лизaвета.
Кирилл жаловался на свои неудачи, на полицейских, на сыщиков, на
патриотов. Нудные были жалобы, старые, скучные. Был арестован, лишился
работы. Видно, намучился. Голодный блеск дрожал в глазах. Кирилл жаловался:
-- От полиции пришлось-таки мне потерпеть. Да и свои...
Помолчал угрюмо, и продолжал:
- У нас на заводе на каждом шагу обращение самое унизительное. Одни
обыски чего стоят.
Опять помолчал. Опять жаловался:
- В душу залезают. Частный разговор... Ни перед чем не останавливаются.
Он говорил про голодовку, про больную старуху. Все это было очень
трогательно, но от частого повторения казалось истертым, и жалость была
словно вытоптана, а сам Кирилл казался материалом, тем человеком толпы,
настроение которого должно быть использовано в интересах политического
момента.
Щемилов сказал:
- Черносотенцы организуются. Очень этим господин Жербенев занят, - наш
истинно-русский человек.
- И Кербах с ним, тоже патриот, - сказал Кирилл.
- Самый вредный человек в нашем городe - Жербенев. Вот гадина опасная,
- презрительно сказал Щемилов.
-- Я его убью, - пылко сказал Кирилл.
Елисавета сказала:
- Чтобы убить человека, надо верить, что один человек существенно лучше
или хуже другого, отличается от него не случайно, не социально, а
мистически. То есть убийство утверждает неравенство.
Щемилов сказал:
- Мы к вам, Елисавета, отчасти и по делу.
- Говорите, какое дело, - спокойно сказала Елисавета.
- На днях приедут из Рубани товарищи, поговорить, и все такое, -
говорил Щемилов. - Да это вы уже знаете.
-- Знаю, - сказала Елисавета.
Щемилов продолжал:
- По этому самому случаю хотим устроить здесь неподалечку массовку для
городского фабричного люда. Так вот, надо вам, Елисавета, выступить наконец
в качестве оратора.
- Чем же я могу быть полезна? - спросила Елисавета.
- Вы, Елисавета, хорошо излагаете, - говорил Щемилов. - У вас голос