Федор Кузьмич Сологуб. Капли крови (Навьи чары) -
35 >
и только страх разливается в черной мгле. В черной мгле темные сгущаются
фигуры, тьма слегка проясняется, и зловеще-серым становится воздух. Снится
двор, узкий, обставленный высокими стенами с окнами за частыми решетками.
Сердце внятно шепчет:
- Тюрьма. Тюремный двор.
Из узкой двери на мглистый двор холодным, ранним утром выводят
арестантов. Идут гуськом - солдат, арестант, солдат, арестант, солдат - без
конца, гулко идут поперек двора. В стене калитка скрипит, отворяется. Все
выходят. И уже Елисавета за стеною видит плоское, безграничное, тало-снежное
поле, и ряд виселиц на поле, - бесконечный ряд уходящих вдаль виселиц. Идут,
все ближе, - будут вешать.
Как случилось, не помнила, но идет в ряду и она. Перед нею - солдат, а
еще впереди солдата - мальчик. Мальчик к ней спиной, но она узнала - Миша.
Ужасом скован язык, - кричать бы, - не крикнешь. Ужасом скованы ноги, -
бежать бы, - не двинуться. Ужасом скованы руки, - отнять бы, - висят
бессильно.
Вешают впереди, и мимо повешенных идут арестанты к следующим виселицам.
Вешают Мишу. Он срывается. Вешают опять, - срывается. Вешают без конца, - и
он каждый раз срывается.
Видно чье-то свирепое лицо, и седая щетина подстриженных усов. Слышен
злобный крик:
- Добить!
Выстрел, - незвучный, тупой удар, - мальчик падает и мечется по земле.
Опять выстрел, - мальчик мечется. Выстрелы все чаще, - а он все жив.
Елисавета проснулась, - совсем проснулась. Больно и радостно бьется
сердце, - да это же только сон! Только сон! И в сердце ее сияет ликующая
радость...
По золотым стрелам еще тихого и кроткого Дракона, падавшим так мягко и
наклонно, было видно, что еще очень рано. Где-то далеко слышался зов рога и
мычание коров. Стены спальни слабо, розовели. Окна светились по-утреннему,
первоначальным, прельщающим светом, - день в окнах говорил, что он сложится
по-новому, по-хорошему. И была влажность, веющая в открытое окно, в раннее
чирикание птиц, - и вечная радость утренней природы. Было слышно, что и