Федор Кузьмич Сологуб. Капли крови (Навьи чары) -
78 >
училища Воронок, приезжий агитатор, и с ним Алкина.
Елисавета вышла, одетая в простое темно-синее платье.
- Ну, пора, - сказал Щемилов.
Все вышли и сели в лодку. Ехали молча, слегка волнуясь. Был спокоен
только один приезжий, - привык. Он посматривал равнодушно по сторонам из-под
очков близорукими глазами, курил папироску за папироскою, и рассказывал
кое-какие новости. Он был молодой, высокий, с тощим лицом и впалою грудью. У
него были длинные волосы, прямые, каштанового цвета, и жидкая бородка. Шапка
блином, порыжелая на солнце, придавала ему вид мастерового.
Когда вышли из лодки около леса, где назначено было собраться, уже
вечерело. От берега надобно было пройти по лесу с полверсты. Вечерний сумрак
томился под вечными сводами леса, шуршал и шелестел еле внятными шумами и
шорохами, жуткими шопотами таящихся и крадущихся.
Собирались на широкой поляне среди высокого, густого леса. Уже луна
стояла высоко на небе, и черные тени деревьев покрывали половину поляны.
Деревья стояли такие тихие и задумчивые, словно они хотели вслушаться в
слова этих людей, которые сходились к их подножиям. Но они вовсе не хотели
вслушиваться, - у них была своя жизнь, и до людей им не было никакого дела.
И не было им ни радости, ни печали, оттого что так много в их черной тени
собралось юных девушек, сладко влюбившихся в мечту освобождения, и среди них
Елисавета, влюбленная в мечту освобождения, мечта освобождения связавшая
образ в таинственном доме живущего человека, сладко влюбленная, жутко
взволнованная внезапным признанием своей любви к нему, острыми и сладкими
словами, - люблю другого.
В черной тени деревьев красивые мелькали огоньки папирос и трубок.
Запах табака вливался в свежесть ночной прохлады, и придавал ей сладкую
пряность. Пряно звучали в ночной тишине молодые, задорные голоса. И людям не
было никакого дела до внятных в тишине голосов лесной тайны. Люди были, как
дома, - сидели, ходили, встречались друг с другом, разговаривали. Иногда,