Федор Кузьмич Сологуб. Капли крови (Навьи чары) -
97 >
может случиться, что его самого заподозрит кто-нибудь в соучастии с
преступниками. И без того здешние горожане смотрели на Триродова косо.
Страшно ему было опять впутываться в темную историю. Уже досадовал он
на себя за это странное любопытство, которое заставило его расспрашивать о
чужих делах Острова. Лучше было бы совсем не знать о преступном замысле.
Промолчать же о готовящейся краже Триродов не видел никаких оснований. Он
думал, что темные стороны монашеской жизни не могут оправдать злого дела,
замышленного товарищами Острова. Притом же последствия этого дела могли быть
очень опасны.
Триродов наконец решился ехать в монастырь. На месте, - думал он, -
виднее будет, как осведомить епископа. Но эта поездка была ему так
неприятна, что он долго откладывал ее.
Триродов понял, что он полюбил Елисавету. Он знал это чувство, -
сладкую и мучительную влюбленность. Опять оно пришло, и снова расцветило
ярко весь мир. А на что он, этот мир, широкий и вечно недоступный, полный
воспоминаниями о пережитом, - О пережитых? Но полюбить ее, полюбить
Елисавету, - это и значит - полюбить и принять мир, весь мир.
Смущало Триродова это чувство. К недоумениям прошлого, еще не сбытого с
плеч, - и настоящего, начатого по странному наитию и еще не взвешенного, -
присоединялось недоумение будущего, новой и неожиданной связи. И самая
любовь - не средство ли осуществлять мечты?
Вначале Триродов хотел задавить в себе эту новую влюбленность, и забыть
Елисавету. Он пытался удалиться от Рамеевых, не бывать у них, - но с каждым
днем все более влюблялся. Все недоступнее становились думы и мечтания о
Елисавете. Они сплетались, срастались со всем содержанием души. Все чаще
вычерчивались карандашом на бумаге то ее строгий профиль, разнеженный юным
восторгом освобождения, то ее простой наряд, то быстрый очерк ее плеча и
шеи, то узел ее широкого пояса.