Федор Кузьмич Сологуб. Капли крови (Навьи чары) -
98 >
Опять и опять жестокая возникала надежда, - задавить, раздавить нежный
цвет сладкой влюбленности. И вот уже несколько дней Триродов не показывался
к Рамеевым. Даже в те дни, когда его, по привычке, быстро установившейся,
ждали.
Это казалось Елисавете преднамеренным невниманием, и обижало ее. Но она
продолжала защищать его каждый раз, когда Петр его бранил. Она вызывала все
чаще воображением его черты, - глубокий, наблюдающий взор, - ироническую,
надменную усмешку, - бледное лицо, гладко выбритое, как у актера, и такое
холодное, точно маска. Так сладко и горько она влюблялась, мерцанием синих
глаз сладкую выдавая мечту.
Рамеев заметно скучал о том, что долго не видит Триродова. Он привык к
нему очень скоро. Ему приятно было поговорить с Триродовым, иногда
поспорить. Раза два заходил он к Триродову, и не заставал. Рамеев несколько
раз писал приглашения. В ответ приходили вежливые, но уклончивые письма, с
выражением сожаления о невозможности прийти.
Однажды вечером Рамеев ворчал на Петра:
- Из-за твоей грубости человек перестал бывать.
Петр ответил резко.
Рамеев строго посмотрел на него, и сказал:
- Да я не рад. Один интересный человек в этой глуши, да и того мы
отпугнем.
Петр извинился. Ему стало неловко. Он один вышел из дому, так, без
цели, только бы уйти от своих.
Вечерняя заря горела долго, мучительно не хотела умирать, точно это был
последний день, и наконец погасла. Синее, - сладостно-синее, - стало все
небо. Только на северо-западе край его прозрачно зеленел. Сквозь высокую
синеву дрожали тихие звезды. Луна, давно бледно белевшая в светлой
прозрачности, поднялась желтая и ясная. На земле стало почти совсем темно.
На берегу реки было прохладно, - после жаркого дня. Пахло гарью лесного
пожара, но и этот запах в мглистой прохладе вечера смягчал свою противную,
злую горечь. У невысокой, темной плотины купалась зеленоволосая,
зеленоглазая русалка, и плескалась хрупко-звучною волною, и в ладь плеску