Ярослав Ивашкевич. Мать Иоанна от ангелов -
73 >
огорчению дверь, оно само войдет через окно..." Ксендз Сурин отнял руки от лица и снова покачал головой. - Ах, это ужасно! Глядеть на такие страдания! Как мучаются эти женщины! И зачем? Да еще эти публичные экзорцизмы, народ собирается, будто на зрелище... Ксендз Брым вздохнул. - Да, верно, - молвил он. - Я сам не раз об этом думал. Эти бабы... прошу прощения, эти девицы такие прыткие, прямо как акробатки. Все глазеют на них, будто это театр короля Владислава (*10). Го-го-го! Ха-ха-ха! И задают дурацкие вопросы... Ты, кажется, начал с матерью Иоанной беседы наедине? - после минутной паузы спросил он с явным подозрением. - Я полагаю, - просто ответил ксендз Сурин, - что вот так, наедине, можно влить в сосуд этот больше любви, больше надежды. Легче изгнать постыдную гордыню, что в ней угнездилась. А что это за цадик? - заключил он вопросом. - Да живет здесь такой, - отвечал старый ксендз. - Евреи к нему приезжают из самого Вильно и Витебска. Человек даже не очень старый, звать его реб Ише из Заблудова. Мудрый, говорят, человек. Весь талмуд на память знает, как и все они. - Реб Ише из Заблудова, - задумчиво повторил ксендз Сурин. - Ступай, ступай, отче, - сказал старик, наблюдая за глазами капеллана, которые блуждали в пространстве, словно не находя, на чем остановиться. - Прогуляйся. Денек нынче погожий, дождя нет. Погляди на местечко. Ксендз Сурин поднялся и обнял старика. - А жаль, что ты пива не выпил, - сказал ксендз Брым с глубоким огорчением. - Спасибо, не хочется, - грустно улыбнулся ксендз Сурин и вышел. В сенях он наткнулся на Крысю; стоя посреди сеней, с большой лейкой в руках, она кричала: "Гу-гу!" - Что ты делаешь? - спросил он у девочки. - Волков пугаю, - ответила она. - Алюнь пошел на охоту. И продолжала размахивать лейкой, стуча по ней кулачком и выкрикивая: "Гу-гу!" Отец Сурин пожал плечами. Он этой забавы не понимал. Впрочем, подумал он, в этом стращанье волков, пожалуй, не меньше смысла, чем в их