Ярослав Ивашкевич. Красные щиты -
42 >
теперь, когда в его сердце найдется место для государственных дел. - И она снова усмехнулась. Генрих внимательно вглядывался в ее освещенное солнцем лицо. Нервное, тонкое, изрядно уже увядшее, оно хранило следы былой красоты и дышало умом и энергией. В Польше всегда говорили об Агнессе с глубочайшим презрением, поэтому для Генриха было неожиданностью увидеть ее такой. И то, что Агнесса постоянно искала помощи кесаря, интриговала против братьев Генриха, даже добилась этим летом согласия Конрада на поход в Польшу, никак не укладывалось у него в голове. "Чего ей от нас надо?" - думал он. В дверях показался мейстер Оттон. Он принес княгине Агнессе небольшую книжечку, псалтирь, в которую он, кроме псалмов, вписал собственноручно жизнеописания предков Рихенцы, дабы у испанской королевы осталась память о пребывании в цвифальтенской обители. Преподнося свой труд Агнессе, он в почтительных выражениях намекнул на их прошлые нелады. Агнесса ответила, что не стоит об этом вспоминать, и в тоне ее сквозило горькое смирение. Теперь, когда умер племянник король Генрих, во всем подчинявшийся воле теток, когда кесарь был так тяжко болен, она не могла уже питать больших надежд на восстановление власти своего мужа в Кракове. Оттон сел против нее, и тогда Агнесса вдруг заговорила обо всем этом с обидой и болью. Говорила она долго, то и дело поминая недобрым словом покойную княгиню Саломею. Оттон фон Штуццелинген лишь беспомощно разводил руками. - Разумеется, княгиня, - решился он наконец прервать ее, - все мы способны заблуждаться, но княгиня Саломея была весьма благочестивой женщиной и, главное, любящей матерью. - Бывают положения, когда надо поступиться материнскими чувствами ради вещей более важных, - запальчиво возразила Агнесса. - Иной раз следует забыть о том, что ты мать или жена... Мейстер Оттон поднял брови и посмотрел на нее с изумлением. - Разве не ясно, - продолжала княгиня, - что, если речь идет о благе