Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
11 >
рукав, подвела ко мне свою мать и сказала:
-- Эта женщина хочет с вами познакомиться, но робеет: Анна Михайловна
Мильгром. -- Между прочим, надо самой представиться: я ее дочь, но она ни в
чем не виновата.
Анна Михайловна подала мне руку, а Маруся, наказав ей вполголоса: "веди
себя как следует", ушла выбирать себе кавалера; ибо закон, по которому это
делается наоборот, не про нее был писан.
"Виноградный" зал так назывался потому, что стены его украшены были
выпуклым переплетом лоз и гроздей. Помещение кружка занимало целый особняк;
кому он принадлежал и кто там жил прежде, не помню, но, очевидно, богатые
баре. Он находился в лучшем месте города, на самой границе двух его миров --
верхнего и гаванного. До сих пор, зажмурив глаза, могу воскресить пред
собою, хоть уже сквозь туман, затушевывающий подробности, ту большую
площадь, память благородной архитектуры заморских мастеров первой трети
девятнадцатого века, и свидетельство о тихом изяществе старинного вкуса
первых строителей города -- Ришелье, де Рибаса, Воронцова, и всего того
пионерского поколения негоциантов и контрабандистов с итальянскими и
греческими фамилиями. Прямо предо мною -- крыльцо городской библиотеки:
слева на фоне широкого, почти безбрежного залива -- перистиль думы: оба не
посрамили бы ни Коринфа, ни Пизы. Обернись вправо, к первым домам
Итальянской улицы, в мое время уже носившей имя Пушкина, который там писал
Онегина; обернись назад, к Английскому клубу и, поодаль, левому фасаду
городского театра: все это строилось в разные времена, но все с одной и той
же любовью к иноземному, латинскому и эллинскому гению города с непонятным
именем, словно взятым из предания о царстве "на восток от солнца, на запад
от луны". И тут же, у самого особняка "литературки" (тоже по братски
похожего на виллы, которые я видел в Сиене), начинался один из спусков в
пропасть порта, и в тихие дни оттуда тянуло смолою и доносилось эхо