Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
2 >
В первый раз я увидел г-жу Мильгром и ее старшую дочь на первом
представлении "Моны Ванны" в городском театре. Они сидели в ложе бенуара
неподалеку от моего кресла; в ложе было еще трое, но из другой семьи. Я их
заметил по причине и лестной, и очень нелестной для моего самолюбия.
Началось с того, что сидевший рядом со мною молодой коллега по газете,
бытописатель босяков и порта, сказал мне под шум наполнявшегося зала: --
Посмотри вправо, на ту рыжую евреечку в третьей ложе: как котенок в муфте!
-- Ему иногда прекрасно удавались сравнения: барышня в самом деле
выглядывала из своей пушистой ярко-красной прически, как кошечка из мехового
кольца на конфетной коробке. В то же время я увидел, что дама показала
девушке на меня и что то сказала, видно мою газетную кличку, а дочь сделала
большие глаза, недоверчиво пожала плечами и ответила (я это ясно видел по ее
губам): -- Неужели? не может быть!
Во втором антракте я пошел на галерку повидаться с приятелями
студентами. Важный институт была в нашем городском театре галерка: царство
студентов; боковые сиденья, кажется, чуть ли не только им и выдавались.
Поэтому всегда там особо дежурил околоточный надзиратель, всегда
какой-нибудь благообразный богатырь с двумя бородами на груди, как у
генерала, и в резерве у него имелись городовые. Когда студенты буянили
(например, когда старый Фигнер пустил петуха на высокой ноте в "Гугенотах",
и ему по этому поводу кстати еще припомнили небратское отношение к сестре,
сидевшей в Шлиссельбурге), -- появлялись городовые и выводили студентов за
локти, а надзиратель шагал позади и почтительно приговаривал: Пожалуйте, г.
студент, как же так можно...
В этот вечер никто не буянил. Газеты уже две недели готовили народ к
постановке "Моны Ванны"; не помню как, но несомненно вложили и в эту пьесу
некий революционный смысл (тогда выражались "освободительный"; все в те годы