Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
22 >
дико, страшно, чудовищно и возвышенно кончится.
Конечно, была в этом доме и другая жизнь, помимо старшей дочери и
собиравшейся у нее ватаги; только очень казалась она заслоненной, и сам
Игнац Альбертович говорил о себе и жене и гостях не марусиных: -- Мы --
вторая гарнитура... Между тем вышло так, что в дальнейшем ходе разных
ответвлений этой веселой и горькой истории тем "заслоненным" достались
видные роли; надо и их помянуть.
Были "Нюра и Нюта" -- мать и дочь; дочь называла мамашу по имени.
Собственно звали старшую даму Анной, а девицу Ноэми -- на библейском имени
настоял отец; он же, говорят, очень сердился за то, что мать и дочь, хотя бы
неофициально, слывут как будто тезками наперекор еврейской традиции; но с
ним мало считались, человек он был застенчивый, молчаливый, и часто уезжал
по делам. Нюра и Нюта не только себе клички придумали похожие -- они и
одевались одинаково, и причесывались друг под друга и всегда были
неразлучны. Кажется, они и губы подкрашивали -- серьезная в те годы
уголовщина. "В Нюре с Нютой есть что-то порочное", уверяла Маруся; а Сережа
их, напротив, защищал следующим образом: "Ничего подобного, просто дурака
валяют"; причем этот обмен мнений произошел в присутствии самих Нюры и Нюты
и моем и еще всякого разного народу, и никто не обиделся, только мать и
дочь, сидевшие рядом, повернули друг к другу лица под одним и тем же углом и
улыбнулись друг дружке одной и той же стороною губ. -- Дочери было,
вероятно, лет двадцать пять, она формально считалась приходившей к Марусе (у
которой вообще бывало много и женской молодежи); мать ее числилась, конечно,
гостьей Анны Михайловны; но впечатление было такое, будто Нюра и Нюта, где
бы ни были, всегда, собственно, делают визиты друг другу.
Еще бывал там один гость, не разобраться чей; меня с ним раза три
знакомили, пока я его заметил. Был это дальний племянник Анны Михайловны,