Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
26 >
"Задушевное Слово", "Родник", "Вокруг Света" и так дальше до ежемесячника
"Мир Божий" -- все в сохранности, в комплектах, в переплетах; русские
классики; целая полка Bibliothèque Rose и всяческих Moreeaux Choisis;
даже, к моему изумлению, "История" Греца, единственная книга еврейского
содержания во всем доме. Письменный стол содержался в порядке; правильным
столбиком лежали школьные тетради в голубых обложках, из каждой свешивалась
цветная ленточка, приклеенная облатками и к обложке, и к промокашке; на
стене висело расписание уроков...
А однажды случилось так: Анна Михайловна, когда мальчиков не было дома,
попросила меня принести ей словарь Макарова с полки у Торика, но я ошибся
дверью и попал в комнату, где еще никогда не был. Полагалось бы сейчас же
отступить, но я про это забыл, так меня разом удивила обстановка и атмосфера
той комнаты. Словно из другого дома: железная кровать, два некрашенных
стула, облупленный умывальник, на нем гребешок, мыло и зубная щетка и больше
ничего. На столе валялись книжки; заглавий я не мог прочесть с порога, но
узнал их по формату -- эту словесность тогда просто называли "брошюрами", и
о том же ходе мысли говорил прибитый кнопками к обоям портрет Лассаля.
Подивившись на все это, я закрыл дверь, разыскал у Торика словарь, понес его
Анне Михайловне и в коридоре встретил Лику: глядя прямо перед собою, она
тщательно отвела плечо, чтобы я как-нибудь не задел ее за форменный
темно-зеленый рукав, и прошла в ту комнату к себе.
Летом Мильгромы жили на Среднем Фонтане. Дача находилась на десятой
станции: достаточно для старого туземца назвать этот номер, чтобы восстала
из забвения пред очами души его одна из характернейших картин нашего
тогдашнего быта.
Если бы мне поручено было написать монографию о десятой станции, я бы
начал издалека, и с сюжета чрезвычайно поэтического. Много раз уже, начал бы
я, воспевали художники слова таинственную влекущую силу ночного серебряного