Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
30 >
-- Пустите руку, -- сказала она сердито.
Досада меня взяла; точно малого ребенка, я потащил ее вверх, и она,
словно и вправду упрямый ребенок, выворачивалась и локтем, и плечами, но
все-таки добралась до прочного устоя. Там я ее отпустил; она смотрела мимо,
тяжело дыша, и видно было, что в душе у нее происходит борьба: обругать ли?
сказать ли спасибо? Я отстранился, дал ей пройти вперед; она шагнула, слегка
вскрикнула и села, потирая щиколотку.
-- Не надо ждать, -- сказала она сквозь зубы, глядя все в сторону.
-- Пройдет, тогда и пойдем, -- ответил я с искренним бешенством. -- По
моим правилам не оставляют одной несовершеннолетнюю девицу, которая
вывихнула ногу, даже если она невоспитанная.
Длинная пауза; сверху и голосов уже не было слышно, спутники наши
перевалили через край обрыва. У меня отлегло раздражение, я рассмеялся и
спросил:
-- В чем дело, Лика; или, если угодно, в чем дело, Лидия Игнатьевна --
за что вы так меня возненавидели?
Она пожала плечами:
-- И не думала. Вы для меня просто не существуете. Ни вы, ни... -- Она
поискала слова и нашла целую тираду: -- ни вся эта орава бесполезных вокруг
Маруси, и Марко, и мамы.
-- От ликующих, праздно болтающих, уведи меня в стан погибающих?
-- Можете скалить зубы, мне и это все равно. И, во всяком случае, не в
стан "погибающих".
-- А каких?
Она опять передернула плечами и промолчала, растирая ногу. Полумесяц
светил ей прямо в лицо; очень прав был тот художник.
-- Знаете? -- заговорил я, -- раз, когда у вас было такое выражение
лица, Сережа подтолкнул меня и сказал: Жанна д'Арк слышит голоса.
Вдруг она повернулась ко мне и взглянула прямо в глаза, в первый раз и,
кажется, в последний за все наше знакомство; и невольно я вспомнил слово:
посмотрит -- рублем подарит. Не в смысле ласки или милости "подарок", взгляд
ее был чужой и ко мне совсем не относился: но предо мной открылось окошко в
незнакомый темный сад; и, несмотря на темноту, нельзя было не дать себе