Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
32 >
черное: "хорошее" у них само собою через час стирается с доски, да и совсем
оно для них и не было "хорошим". Я в каждом человеке сразу угадываю,
черно-памятный он или бело-памятный; незачем допрашивать. -- Теперь я уже
могу пойти, и буду на вас опираться, и наверху скажу спасибо, только уговор
-- как бы это выразить...
Я ей помог:
-- Будьте спокойны, обещаю и впредь обходить вас за версту.
Перед выездом на дачу произошло важное событие -- Марко получил,
наконец, аттестат зрелости. В их выпуске было, кроме него, еще несколько
закоснелых второгодников, поэтому освобождение от гимназического ига было
отпраздновано с исключительным треском. Мой коллега Штрок, король
полицейского репортажа в Одессе и на юге вообще, принес в редакцию
восторженное описание этой вакханалии; конечно не для печати, а просто из
принципа, дабы в редакции не забыли, что Штрок все знает. Выпуск в полном
составе явился в "Северную", славнейший кафешантан в городе, куда им еще
накануне, как гимназистам, строго запрещен был вход; и так они там нашумели,
что дежурный пристав (хотя по традиции на июньские подвиги абитуриентов, все
равно как на буйства новобранцев, полиция смотрела сквозь пальцы) не
выдержал и пригрозил участком; на что старейший из второгодников дал, по
словам Штрока, исторический ответ, с тех пор знаменитый в летописях
черноморского просвещения:
-- Помилуйте, г. пристав, -- раз в шестнадцать лет такая радость
случается!
Потрясенный этим монументальным рекордом, пристав сдался.
После этого я помню Марко с синей фуражкой на голове; но был ли под
этой фуражкой летний студенческий китель или просто пиджак, т. е. сразу ли
его, сквозь петли процентной нормы, приняли в университет, -- не могу
вспомнить. Это любопытно: биографию сестер и братьев Марко, насколько она
прошла в поле моего зрения или сведения, память моя сохранила, и внешность