Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
35 >
дверь, но ты не уверен -- может быть, просто ветер. Наконец, ты
откликаешься: войдите. Кто то вваливается в сени, весь закутанный, не
разберешь -- мужчина или женщина; фигура долго возится, развязывает башлык,
выпутывается из валенок -- и только тогда, в конце концов, ты узнаешь: перед
тобою дурак. Это -- зимний. Летний дурак зато впорхнет к тебе налегке, и ты
сразу видишь, кто он такой. -- Затем возможна и классификация по другому
признаку: бывает дурак пассивный и активный; первый сидит себе в углу и не
суется не в свои темы, и это часто даже тип очень уютный для сожительства, а
также иногда удачливый в смысле карьеры; зато второй удручающе неудобен.
-- Но этого недостаточно, -- закончил он, -- я чувствую, что нужен еще
третий какой-то метод классификации, скажем -- по обуви: одна категория
рождается со свинцовыми подошвами на ногах, никакими силами с места не
сдвинешь; а другая, напротив, в сандалиях с крылышками, на манер Меркурия...
или Марко?
Еще как то наблюдал я его под Новый Год, на студенческом балу в
"мертвецкой". Бал всегда происходил в прекрасном дворце биржи (пышному слову
"дворец" никто из земляков моих тут не удивится, а с иноземцами я на эту
тему и объясняться не намерен). "Мертвецкой" называлась в этих случаях одна
из боковых зал, куда впускали только отборнейшую публику, отборнейшую в
смысле "передового" устремления души; и впускать начинали только с часу
ночи. Пили там солидно, под утро иные даже до истинного мертвецкого градуса;
но главный там запой был идейный и словесный. Хотя допускались и штатские,
массу, конечно, составляли студенты. Был стол марксистов и стол народников,
столы поляков, грузин, армян (столы сионистов и Бунда появились через
несколько лет, но в самые первые годы века я их еще не помню). За главным
столом сановито восседали факультетские и курсовые старосты, и к ним жалось