Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
42 >
минуты роскоши: "сегодня вечером идет в театре "Возчик Геншель", надо
сбегать посмотреть".
Но тот приятель мой в одном был, во всяком случае, не прав: я не
смеялся, а скорее тревожился. Однажды утром в глухой аллее парка, за той
ложбиной, что называлась у мальчиков Азовским морем, я издали увидел одну из
дочерей Юдифи: она шла мне навстречу с юношей в косоворотке и, проходя мимо,
оба и не посмотрели на меня, только понизили голоса. У этой не было ни
очков, ни насморка, и походка была не та, но все остальное имелось в
наличии: шляпа-тарелка, оборванные кнопки, перепутанные шнурки на пыльных
башмаках; и я узнал Лику.
Еще в одном смысле начинала портиться наша весна. Рассказывая о той
ночи в "мертвецкой" на студенческом балу, где Марко чуть не поступил в
грузины, я забыл упомянуть об одной речи. Произнес ее второкурсник по имени
Иванов; я его знал, иногда встречал и в еврейских домах -- обыкновенный
Иванов 7-ой или 25-ый, уютный, услужливый и незаметный, от которого никто
никогда никакой прыти не ожидал, меньше всего речей. Он выступил рано, когда
еще и пьян не был; начала речи и повода к ней я не слышал, но было в ней
такое место:
-- Позвольте, коллеги, нельзя нас обвинять во вражде к определенной
нации; даже если эта нация не имеет отечества и потому естественно не
воспринимает понятия "отечество" так, как мы, -- и то еще не грех. Но другое
дело, если эта нация является носительницей идей, которые...
Помню, я подивился, что в "мертвецкой", в исконном царстве единой и
бессменной Марсельезы, стали возможны такие тона, без аплодисментов правда,
но и без скандала. Я только не мог еще догадаться тогда, что, случись это
годом позже, был бы уже и сочувственный отклик.
Я начинал входить в общественную деятельность: "секретарь временного
правления Общества санаторных колоний и других гигиено-диэтетических