Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
45 >
сразу, точно это была старая знакомая и все утро ее ждали. Я оставил ее где
то на табуретке с целой толпою кругом, запись докончил один, и все время
слышал из той комнаты гвалт, возню, писк, заливающийся детский хохот, как
будто это не подвал, как будто действительно есть на свете зеленые лужайки и
запах сирени и солнце над головой...
-- Не знал, -- сказал я, когда мы кончили, -- что вы такая бонна.
От ее прежних нервов и следа не осталось; она весело ответила:
-- Дети ко мне идут; я и сама на них бросаюсь на улице, няньки часто
пугаются. Мама только на днях меня просила не трогать русских детей, а то
еще подумают, что я им даю леденцы с мышьяком: она прочла в газете, что был
такой слух где то пущен в Бессарабии.
Мы опять сидели в дрожках; по уставу того времени, я обнимал ее за
талию. Уже смерклось; вдруг она потянула мою обнимающую руку, чтобы стало
теснее, сама ближе прижалась, повернула ко мне лицо и шепнула:
-- Хотите, отдохнем от жидов? и от богатых, и от бедных? Идемте со мной
сегодня вечером к Руницким; Алексей Дмитриевич просил и вас привести -- он
только нас двоих и не боится. А вы его?
-- Гм... побаиваюсь, -- честно признался я, и вдруг сообразил: -- Эге,
Маруся, -- не из за него ли вышла у вас сегодня трагедия с мамой? Потому что
трагедия была, это ясно: пахло на всю квартиру Эсхилом, Софоклом и
Эврипидом.
Она, подтверждая, задорно закивала головой:
-- Клочья летели. Кстати пришел Самойло, мама еще и его на помощь
призвала!
-- Я не подозревал, что на верхах у предков смятение... О, Мария:
неужели есть опасность, что тебя выкрестят и -- как это выразить -- примут в
командный состав Добровольного флота?
Она все с тем же задором смотрела мне в лицо, близко-близко, и смеялась
так, что зубы сверкали в блеске только что зажженных на улице фонарей:
-- О нет, этого мама не опасается; она умная, она все знает.
-- Что "все"? Не пугайте меня.
-- Все, что со мною будет. И что я, в частности, и не выкрещусь, и не