Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
58 >
только стало ясно, что ничего особенно страшного с Ликой больше не будет,
постепенно опять наполнилась весельем их квартира, снова появились
"пассажиры", прежде спугнутые трауром, тогда еще редким для нашего круга:
дом стал, как дом, и напрасно тревожилась издалека Маруся. А показать ее
письмо и "накричать" -- это, конечно, не повредит.
Я спрятал письмо и вспомнил об открытке; кстати, из репортерской уже
слышался взволнованный голос коллеги Штрока. Всегда был у Штрока
взволнованный голос: он не просто "вел" у нас отдел полицейской хроники --
он душевно переживал вместе с вором каждую кражу, с искалеченным каждое
крушение на станции Раздельная, а уж полным праздником для него был удачный
пожар или замысловатое убийство. Это был в ту эпоху, вероятно, единственный
на всю Россию труженик печати, имевший право похвастаться: я удовлетворен --
я пишу именно о том, о чем люблю писать. Ему не мешал цензор, у всех
остальных "резавший" целые полосы, даже из передовиц о городском хозяйстве и
полях орошения. У Штрока была одна только живая помеха: наш собственный
коллега, редактировавший городскую хронику; человек положительный,
уравновешенный и точный. Он у Штрока не посягал на содержание, но стиль его
портил вандалически. У Штрока в рукописи женоубийство на Кузнечной
изображалось так: "Тогда Агамемнон Попандопуло, почувствовав в груди муки
Отелло, занес над головой сверкающий кухонный нож и с диким воплем бросился
на беззащитную женщину. Что между несчастными произошло после того, покрыто
мраком неизвестности". А в печать попадало: "владелец бакалейной лавки
греческий подданный такой то вчера зарезал свою жену Евлалию, 34-х лет, при
помощи кухонного ножа; обстоятельства дела полицейским дознанием пока еще не
выяснены".
Штрок знал в городе всех, и все его знали, начиная с самых верхов.
Литературную свою деятельность он начал еще при моряке-градоначальнике
Зеленом, одном из величайших ругателей на морях и на суше (а какой это милый