Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
64 >
дядя Игнац, посмотрел на меня и сказал: укладывай рубахи, едем. И во всем
так будет.
-- Теперь мне направо; до свиданья, мсье такой то, спасибо за приятную
компанию.
Он все еще не привык называть людей по имени-отчеству, очевидно считая
это фамильярностью. Мы расстались; я шел один и, по молодости лет, дивился
тому, что вот и у такого рядового пехотинца жизни, оказывается, есть своя
дума и своя оценка вещей.
Скоро все ящики в столах у Генриха наполнились "бульдогами" и
патронами. Позже я слышал жалобы, что патроны не все были того калибра, а
шестизарядные револьверы наши кто то назвал "шестиосечками"; но разбирали их
бойко, с утра до ночи приходили студенты, мясники, экстерны, носильщики,
подмастерья, показывали записки от членов комитета и уходили со вздутым
карманом.
Пришел и Сережа, ведя на буксире нахмуренного молодца в каскетке, вида
странного, хотя мне смутно знакомого: для рабочего человека слишком чист и
щеголеват, -- но и приказчики так не одеваются -- на шее цветной платок, а
штаны в крупную клетку; что то в этом роде описывал тот сослуживец мой по
газете, бытописатель нашего порта и предместий. Немного знакомо было мне и
самое лицо.
-- Это иудей Мотя Банабак, -- представил его Сережа, -- я вас когда то
познакомил на лодке; помните, когда еще учил вас, как едят гарбузы? Дайте
ему шесть хлопушек, для него и его компании; я за них ручаюсь.
На Сережино ручательство я бы не положился, но Мотя Банабак предъявил и
подлинную записку от студента-циника, с пометкой "важно".
-- Это что за тип? -- спросил я у Сережи, когда тот ушел со своим
пакетом. -- Не сердитесь -- но не сплавляет ли он барышень в Буэнос-Айрес?
-- Вы, кабальеро, жлоб и невежда: те в котелках ходят, а не в
каскетках. А вы лучше расспросите брандмейстера Мирошниченко про пожар в
доме Ставриди на Слободке: кто спас Ганну Брашеван с грудным дитем? Мотя.
Пожарные сдрейфили, а Мотя с халястрой двинули на третий этаж и вынесли!