Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
7 >
очистки совести, спросил:
-- А ведь учебный год уже начался -- вам, коллега, полагалось бы теперь
сидеть на первом уроке?
-- Le cadet de mes soucis, -- ответил он равнодушно, уже нанизывая
веревочные кольца с веслами на уключины. По-французски это у него искренно
вырвалось, а не для рисовки: я потом узнал, что у "их у младших детей были
гувернантки (но не у Маруси и не у Марко, отец тогда еще не так много
зарабатывал). Вообще он не рисовался, и более того -- совсем и не заботился
о собеседнике и о том, что собеседник думает, а поглощен был делом:
попробовал узлы на кольцах; поднял настил -- посмотреть, нет ли воды; открыл
ящик под кормовым сидением -- посмотреть, там ли черпалка; где-то постукал,
что-то потер. В то же время успел изложить, что решил показенничать, так как
узнал от соученика, проживавшего пансионером у грека, т. е. у чеха,
преподававшего греческий язык, что этот педагог решил сегодня вызвать его,
моего нового друга, не в очередь к доске. Поэтому он оставил записку матери
(она поздно встает): "если придет педель, скажи ему, что я ушел к дантисту",
депонировал ранец у соседнего табачника и проследовал на Ланжерон.
-- Компанейский человек ваша мама, -- сказал я с искренним одобрением.
Мы уже гребли.
-- Жить можно, -- подтвердил он, -- tout à fait potable.
-- Только зачем же тогда ранец у табачника? Оставили бы дома, раз мать
согласна.
-- Из-за папы невозможно. Он все еще необстрелянный. До сих пор не
может успокоиться, что я за него расписываюсь под отметками. Ничего,
привыкнет. Завтра я всю записку напишу его почерком: "сын мой, Мильгром
Сергей, пятого класса, не был такого-то числа по причине зубной боли".
Мы порядочно отъехали; он прекрасно греб, и знал все слова на языке
лодочников. Ветер сегодня опять разыграется часам к пяти, и не просто ветер,
а именно "трамонтан". "Затабаньте правым, не то налетим на той дубок".
"Смотрите -- подохла морская свинья", -- при этом указывая пальцем на тушу