Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
74 >
наш высокий, один сплошной обрыв на десятки верст; никак теперь издали не
могу сообразить, выше ли двухсот футов или ниже, но высокий. Желтый песчаник
его костяка редко прорывался наружу, обрывы больше облицованы были той самой
красноватою глиной, а на ней, в уступах или в расщелинах, росли рощицами
деревья и кусты. Что за порода преобладала, из за которой общий облик
получался чуть-чуть сероватый, не знаю; может быть, дикая маслина. Господи,
какие чудеса палитры можно создать из двух только оттенков! Однажды с лодки
я засмотрелся -- в тот час солнце освещало обрывы под особенным каким то
углом -- и вдруг мне представилось, что все это не глина и не листва, а все
из металла. Спит у Черного моря, раскинувшись, великан, и это его медная
кираса. Давным-давно спит, сто лет его поливали дожди, и во впадинах меди
залегла густыми пятнами ярь. Как то раз, уже много лет после разлуки с
Одессой, я увидел эту самую радугу из двух цветов в Провансе и едва не запел
от волнения, но в вагоне были чужие.
Настоящие каменные скалы помню только внизу, у самой воды или прямо в
воде. Были и гранитные, где мы собирали креветок (их у нас называли "рачки")
и миди, т. е. по ученому "мидии". Но больше и скалы были из рыхлого
песчаника; самая высокая называлась Монах, у Малого Фонтана, и каждый год
море смывало по кусочку, теперь уже верно ничего не осталось. А еще были
"скалы" из какой то зеленоватой глины, мы ее называли "мыло", и в самом деле
можно было отломать пригоршню и намылиться, даже в соленой воде.
Конечно, была и третья краска -- море; но какая? Синим я его почти не
помню, хорошо помню темно-зеленым, с золотистою подкладкой там, где сквозили
полосатые мели. Кто то удивлялся при мне, почему наше море назвали Черным: а
я своими глазами видел его черным, прямо под веслами и на версту вокруг, и
не в бурю или в хмурый день, а под солнцем. Но, по-моему, наше море надо
было смотреть тогда, когда оно белое. Надо встать за час до восхода, сесть у