Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
75 >
самой воды на колючие голыши и следить, как рождается заря; только надо
выбрать совсем тихое утро. Есть тогда четверть часа, когда море белое, и по
молочному фону простелены колеблющиеся, переменчивые полосы, все тоже
собственно белые, но другой белизны: одни с оттенком сероватой стали, другие
чуть-чуть сиреневые, и редко-редко вдруг промерещится голубая. Постепенно
восток начинает развешивать у себя на авансцене парадные занавески для
приема солнца, румяные, апельсиновые, изумрудные -- Бог с ними, я и слов
таких не знаю по-русски; и, отражаясь, весь этот хор начинает, но еще
смягченными, чуть-чуть отуманенными откликами, вплетаться в основную белую
мелодию моря -- и вдруг все загорится, засверкает, и кончено, море как море.
-- Это я лучше всего видел, когда рыбак Автоном Чубчик вез меня с Марусей к
ней на дачу после ночи у меня в Лукании; но я забегаю вперед.
В описаниях природы принято называть по именам растения; я когда то
умел, только имена были все, кажется, не настоящие. Был, например,
плебейский красный цветок, на высоком стебле, а вокруг цветка колючий
ошейник: его звали "турка" -- идешь по тропинке и палкой сбиваешь турецкие
головы; однажды я сбил три сразу одним ударом, как пан Лонгинус Подбипента,
герба Зерви-каптур, у Генриха Сенкевича. Или был такой куст, по имени
"чумак": если потереть листьями руки, они вкусно пахнут гречневой кашей.
Лучше всего, однако, не ломать головы над именами: если просто лечь на спину
и зажмурить глаза, одна симфония запахов крепче свяжет тебя навсегда с
божьим садоводством, чем целый словарь наизусть.
Из божьего скотоводства самый прекрасный зверь у нас была ящерица.
Оттого ли, что в Европе другая порода, или просто оттого, что сам я старею,
но вот уже, сколько лет и сколько стран, ящерицы попадаются только серые.
Наши на Черном море были пестрые: самоцветная смарагдовая чешуя, хвост и
мордочка, а горло и брюшко в переливах от розового до золотистого. Однажды