Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
78 >
и вообще забыл весь мир о Лукании, даже днем сюда никто не заглянет:
действительно, высокие шелковистые травы заполнили и дно ложбины, а в мое
время оно всегда было утоптано. Кругом со всех сторон толпились кудрявые
холмы, не видать и не слышно было ни моря, ни дач, ни города; пока мы шли
сюда, еще доносилась откуда то издали музыка на гулянье, но теперь и оркестр
уже разошелся по домам, после полуночи.
-- Дуетесь? -- спросила Маруся, все тем же голосом подавленной
внутренней радости.
Назад она велела грести не к ним на дачу, которая лежала много дальше
на юг, а сюда; выскочила на берег, потянула за руку меня, а остальным велела
плыть куда угодно. "Он меня проводит домой еще на этой неделе; если кто
завтра увидит маму -- велите ей не беспокоиться, младенца не будет". Они
послушались и уплыли, отсалютовав sans raneune -- так она давно всех
воспитала; но мне было не по себе.
-- Не ворчите, -- просила она, держа меня под руку и прижимаясь. --
Дома ведь не беспокоятся. (Это была правда, с компанией на лодке в их
беззаботной семье часто на всю ночь пропадали не только Маруся, но и
младшие).
-- Разве я ворчу?
-- Вроде. Вы... "молчите против меня". А как раз сегодня нельзя,
сегодня надо меня все время по головке гладить. -- Я знаю, в чем дело. Вы
боитесь, как они подумают: вот, наконец, и его Маруся в "пассажиры" взяла --
не спасся! Так?
Я признался, что так; но от близости ее лица, от лунного света и всей
красоты и тишины кругом, досада моя быстро уже выветрилась.
-- Сядьте, -- приказала Маруся, -- а я приклоню буйную голову на ваши
колени -- это ведь не такая уж великая вольность, правда?
Я разложил пиджак по траве, а сам присел на кочке; она легла, долго
укладывала голову у меня на коленях, все время беззвучно смеясь чему то
своему; наконец устроилась, облегченно вздохнула, закинула руки и взяла обе
мои: -- "удобно?"
-- Очень; а вам?
-- О, мне страшно уютно. Как там, в воде, когда я купалась; только еще