Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
79 >
лучше. А вы на меня сердились за купанье с лодки?
Я высвободил одну руку и сделал жест, будто нарвал ее за ухо: -- Вот и
все, теперь вы прощены. -- Она тихо засмеялась и потребовала: -- А руку
отдайте обратно, это часть моего уюта. -- Потом оба мы замолчали и
засмотрелись. По писательской привычке всегда придираться, я хотел было
сказать себе с насмешкой, что все тут у нас, как по книжке, -- летняя ночь,
долина, эхо запаха отцветающих цветов, даже с луною, и ни души на версту
кругом, -- но не вышла насмешка; я вдруг почувствовал, что эти старые краски
божьей палитры и в самом деле хороши, лучше всего другого на свете; нет у
меня тут иронии в душе -- в душе литургия. И еще одно сообразил я тогда, в
первый раз за жизнь: что молодость -- не просто счет годам, а какая то
особая, сущая, наличная эссенция, -- что будет время, когда ее не станет,
зато сегодня она во мне и в Марусе, и вся долина и небо над нею служат и
поклоняются нам.
Маруся подняла ко мне глаза и спросила шепотом, очень естественно, как
будто это совсем разумный вопрос:
-- Можно поплакать?
-- Можно.
Она покрыла глаза моими руками; щеки у нее были прохладные, ресницы
ласково щекотали мои ладони. Плакала ли она, не знаю; плечи иногда чуть-чуть
вздрагивали, но это не доказательство. Молчали мы долго; вдруг она отвела
мои руки, опять подняла ко мне глаза -- действительно влажные -- и опять
шепнула:
-- Милый... побраните меня изо всей силы.
Я спросил, тоже вполголоса:
-- За что?
-- Нагнитесь ближе, а то букашки подслушают. -- За все, что вы обо мне
думаете; или думали бы, если бы не были такой глупый и добрый и...
посторонний.
-- Я не посторонний!
-- Я лучше знаю; но теперь не о вас, теперь обо мне. Побраните!
-- Зачем это вам?
-- Так. Нужно. Иначе начну колотиться головой о стволы.
Что с ней творится, я не понимал, но видно было, что это не игра, не
приемы: о чем то она взаправду изголодалась -- ей надо помочь, надо вторить.