Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
80 >
Но и само собой уже вторилось, помимо умысла -- меня уже захватило все
колдовство часа и округа и ее близости. Я спросил послушно:
-- Подскажите, за что бранить?
Она открыла глаза:
-- За эту выходку на лодке; за то, что всегда всех дразню и щекочу и
нарочно взбалтываю муть. За то, что я вся такая... захватанная руками.
Правда, захватанная?
Я молчал.
-- Повторите, -- просила она, сжимая мне руки изо всей силы. -- "Муть".
"Захватанная".
Я молчал.
-- И еще: "...недорогая". Повторите!
-- Маруся, -- ответил я резко, -- вы откройте глаза и посмотрите, кто с
вами. Это я, а не черниговский дворянин, столбовой или стоеросовый или как
это у них называется, по имени Алеша.
-- Совсем он не стоеросовый, -- шептала она, -- не смейте. Он прав.
Я молчал; я действительно злился.
-- Разве не прав? Разве это все -- про меня -- не подлинная правда?
-- Даже если "правда", -- сказал я, -- это еще не значит, что "прав".
Так часто бывает: прикоснешься к человеку наудачу -- а попадешь именно
в нервный узел боли. Вероятно, эти слова мои отозвались на то самое, что ее
мучило. До сих пор, если напрягу память, почти слышу ту ее долгую страстную
исповедь и защиту; наизусть ее помню. Ее лицо с закрытыми глазами, когда она
говорила, было страшно серьезно: не я и даже не "Алеша" стоял тогда пред нею
и обвинял, а что то иное, чего до тех пор я за нею не знал.
-- ...Бог мне свидетель: я не дразню нарочно и не щекочу. Я живу и
смеюсь и... дружусь так, как само выходит. Если выходит гадко, значит я сама
в корне гадкая, Бог меня отроду проклял; но я ничего не делаю для цели.
-- ...И никого я не ушибла. Вот они все мысленно предо мною сейчас
наперечет, весь... список; кому из них хуже стало от того, что я была с ним
-- такая? Покутили месяц, месяц потом потосковали, а теперь благодарны и за
хороший час, и за конец. Я не глубокая, я не отрава на всю жизнь: я --
рюмочка вина пополам с водою; отпил глоток, встряхнулся и забыл. Неужели нет