Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
81 >
и для таких права и места на свете?
-- "Захватанная руками": хорошо, пускай. А я иногда так думаю: будь я
большая певица, и пришел бы ко мне друг, просто обыкновенный приятель, и
попросил бы: "спойте мне, Маруся", -- что тогда: можно спеть или не надо?
Можно подарить чужому что то от моего существа? Все скажут: можно. А разве
талант не ласка? Еще, может быть, гораздо святее и секретнее, чем ласка. Для
меня ласка -- простая деталь дружбы; пусть я гадкая, но это правда.
Я знал, что она умница, но до тех пор она никогда не говорила при мне с
такой сосредоточенной убежденностью; я и не подозревал, что есть в ней такая
своя работа мысли. Я спросил:
-- Это софизмы, или вы вправду так думаете?
-- Я клянусь.
Вдруг она открыла глаза, отпустила мои руки, прижала к груди свои
кулачки и заговорила вслух:
-- Я вам в другом исповедаюсь; этого еще не сказала никому. Ласки мне
не жалко, это мелочь -- как доброе слово, как улыбка, или сахарная конфетка.
А вот, если бы действительно был у меня талант, что то единственное,
неповторяемое, избранное -- вот когда была бы я скупая! Может быть, и в
самом деле не только для гостя бы не пела -- и на концерте совестно было бы
выступить, выдать людям свою настоящую, настоящую тайну. Я бы, может быть,
спряталась тогда в темном углу от всего света; ждала бы праздника -- ждала
бы того мне Богом назначенного рабовладельца, про каких пишется в романах;
он один бы и слышал, как я пою, и ноги бы я ему целовала за слово похвалы:
о, Маруся тоже знает цену святым вещам, только уж это пусть будут большие
святыни!
Она несколько раз разжала и снова стиснула пальцы, словно что то хватая
в полную нераздельную власть, и глаза ее смотрели на меня торжествующе. Я
осторожно поднял одну из ее рук, поднес к губам и поцеловал.
-- Оправдана? -- спросила Маруся, опять укладываясь; и опять уже все в
ней ликовало внутри, и опять месяц со всеми звездами на небе и вся зелень
вокруг и я любовалась одной Марусей.