Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
82 >
-- Верните руки, -- шептала она, -- а то мне одиноко... -- И снова она
тихо смеялась, прижимая тыл моих ладоней к своим щекам, теперь горячим;
только глаза и виднелись, невыразимо как-то счастливые.
-- Маруся?
-- Что?
-- Можно дальше спрашивать?
-- Все можно.
-- Этот Алеша -- это, значит, и пришел "рабовладелец"?
Она медленно покачала головою:
-- Н...нет. Я ведь не глубокая: "пружина вместо сердца".
-- Но пружина, кажется, очень уж туго закрутилась...
-- Да; но надолго меня и тут не хватит, я себя знаю. А ради одного года
хороших вечеров напутать столько путаниц: крещение, чужие люди кругом на всю
жизнь, дети-мулаты, мои и не мои... Не гожусь я на такие подвиги.
Еще подумала и прибавила, почти про себя:
-- Выходить замуж надо несложно и незаметно и без надрыва.
Я сказал тихо и серьезно:
-- Храни вас Бог, Маруся, -- такую, как есть. Если бы и мог я вас
переделать, я бы отказался. Может быть, каждый настоящий человек молится по
своему. Был Jongleur de Notre Dame. Может быть, и вы такая: это вы по своему
разбрызгиваете кругом тепло, или благодать, -- это вы молитесь по своему,
иначе не умеете и не должны. Сегодня я рад, что никогда до вас не дотронулся
и никогда не дотронусь: зато мой суд крепче; нет на свете девушки лучше вас,
Маруся.
Она порывисто отодвинула мои руки, открыв все лицо: они было полно
жадной благодарности, на ресницах переливались бледной радугой слезы.
-- Милый, милый... Верно или не верно, не знаю, только вы милый.
Вдруг она рассмеялась своей какой то мысли, и объяснила ее так:
-- Хорошо придумано у христиан: исповедь. Но (я стараюсь продолжить
ваши сравнения) снять с себя все -- вот как я на лодке -- ведь и это иногда
может быть исповедью?
-- Может, -- ответил я уверенно. Еще накануне я бы не понял, почему это
"исповедь", но теперь мне все казалось ясным, что бы она ни предположила.
Кто то осудил ее, сказал ей, что это все нечистое; и она зовет в судьи Бога,