Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
84 >
говорить и шутить просто и свободно: только в висках еще бьется, но и это не
стесняло.
-- Дай обратно руки; обе!
-- На, Маруся; только -- чур?
-- Почему? -- Она счастливо смеялась. -- Я не добиваюсь; но почему
"чур"?
-- Каждый любит молиться по своему, -- не так, как молились до него
другие.
-- Хорошо. Обещаю. Но говорить можно все?
-- Говори.
-- Нравлюсь?
-- Сама знаешь.
-- И не боишься, что ушибу на всю жизнь?
-- Руки коротки, -- смеялся я.
Она мне сделала гримасу:
-- Или бульон у тебя вместо крови. -- Нет, нет, это я так себе
стрекочу; не сердись. А вы мне навсегда останетесь другом? Когда я забьюсь в
темный угол -- приедете навестить?
-- Разве уж решен темный угол?
-- Будто ты не знаешь, за кого я замуж пойду, и скоро.
-- Что скоро, не знал; а за кого, сегодня на лодке догадался.
-- Благословишь?
-- Все, что соизволит Маруся, -- благословляю.
Вдруг мне захотелось задать еще один вопрос, и она поняла:
-- Говори. Вы сегодня мой, все мысли мои.
-- Я опять об Алеше; потому что вы сказали про бульон. Это, должно
быть, правда, все мы такие в нашем этом кругу: раса, что ли, устарела. Но
другое дело чужой. Кто их, печенегов, знает: у них, может быть, сердце
вместо пружины? Разобьешь -- не починишь?
Она сожмурилась, вся вытянулась, всеми зубами закусила губу -- что-то
волчье или беличье, первобытное, было в ее лице на мгновение.
-- Все равно, -- прошептала она, -- будь, что будет, -- попляшу...
...На рассвете я вытащил из куреня над берегом старого приятеля моего
рыбака Автонома Чубчика; он дал нам по куску вчерашнего житняка с брынзой и
отвез к Марусе на дачу, и она всю дорогу сидела тихонько и про себя
улыбалась.
Осенью того года я очутился в Берне; а туда попал из Италии, где провел
очень забавный месяц.
На сентябрь ожидался визит Николая II-го к итальянскому королю; и когда