Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
88 >
ереси в руки не брали); были "Цветы зла" в подлиннике; были даже какие то
опусы просто -- эротического содержания -- и то я вежливо еще выражаюсь -- с
очень документальными картинками во всю страницу.
-- Да, -- сказала мне меланхолически деканша колонии, именитая
меньшевичка, -- по-видимому, что то меняется там у вас в России. Приезжают
начиненные декадентщиной, на сходках тараторят о какой то половой
проблеме... впрочем, пока не опасно: потолковав, пока еще расходятся на ночь
по одиночке -- или так я, по крайней мере, полагаю...
Тем не менее, горячо трепыхался и политический пульс. Но тоже по
новому: в мое время все заодно ругали самодержавие, теперь больше бранили
друг друга. Это были первые годы после эсдекского раскола: тут я впервые
услышал названия большевик и меньшевик, в России тогда еще мало известные
вне подполья. "Ваш Ленин -- раздраженная тупица", констатировал один, а
второй отвечал: "зато не пшют, как ваш Плеханов". Насколько я понял разницу,
одни требовали, чтобы переворот в России произошел в назначенный день, по
точно предначертанному плану, и все партийные комитеты "до последнего
человека" должны быть назначены свыше, т. е. из за границы; а другие стояли
за выборное начало и "органическое развертывание" революции. Присмотревшись,
можно было явственно различить в этой пестроте строгую иерархию по степеням
революционной ортодоксальности: никто, конечно, не признался бы вслух, что
считает противника правовернее себя, -- но сейчас же бросалось в глаза, кто
нападает, а кто оправдывается и клянется: "позвольте, я тоже...". Плехановцы
извинялись пред ленинцами, эсеры пред марксистами, Бунд пред всеми
остальными, социал-сионисты разных толков пред Бундом; простые сионисты
числились вообще вне храма и даже не пытались молить о прощении.
Мы, сидя в России, считали, что у нас "весна", у нас "кипит": но отсюда
Россия накануне 1905-го года казалась мелкой заводью, даже не тихим омутом