Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
95 >
народу. Не представляли себе и того, что Россия на Дальнем Востоке совсем не
тот великан, -- что туда ведет за тысячи верст ниточка жалкой одноколейки,
по которой медленно будет просачиваться взвод за взводом, еще скупее --
провиант и амуниция. Еще меньше знали, конечно, где Манчжурия и кому она
нужна: если что знали, то устные пересуды о каком то Абазе, о каком то
Безобразове, которые там не то напутали, не то накрали -- а что и как,
неведомо.
И, несмотря на эту, сегодня утром еще несомненную, непомерность между
мелюзгой и великаном, все почему то оживленно предвещали: наших побьют; и
никто во всем доме от этой уверенности не пригорюнился. Там, на сцене, там
побьют; тут у нас, в зрительном зале, насущная забота совсем иная -- если
пьеса провалится и лопнет вся антреприза, нам же лучше... Тогда меня это,
конечно, нисколько не поразило, я ничего иного и не ждал; только теперь,
оглядываясь назад, соображаю, как все это было странно, сколько
нагромоздиться должно было вековых отчуждении, чтобы так извратился
основной, непроизвольный, первоприродный отклик национального организма на
вонзившийся в тело шип.
Еще накануне Марко со мной договорился встретиться на послезавтра за
пирожками у Филиппова; он, конечно, опоздал на час, но я так и знал.
Сетовать не пришлось: у Филиппова я застал знакомого, большого столичного
литератора. Имени не назову, но все его помнят. Был это, по моему (хотя
общее мнение до сих пор другое), человек не подлинно талантливый, а только
зато с крапинами истинной гениальности: самая неудачная и несчастная
комбинация. Талантом называется высокая степень способности что-то хорошо
сделать: он, по моему, ничего хорошо сделать не умел, и все большие книги
его о русских романистах и итальянских художниках, напряженно-вдумчивые, но
никуда не доводящие, будут забыты. Но отдельной строкою он умел иногда
поразить и даже потрясти -- вдруг приподнять крышку над непознаваемым и