Зеев (Владимир) Жаботинский. Пятеро -
98 >
и вооружат и посадят в вагон. То есть, конечно, будет еще обучение; но вряд
ли надолго -- он, видите ли, "учился стрелять" еще тогда в самообороне, на
квартире у Генриха.
Мой собеседник его издали знал, встречал его на религиозно-философских
беседах. Он деликатно усомнился, нуждается ли теперь отчизна в добровольцах;
Марко, отвечая, подошел к предмету с более широкой стороны -- насчет Одина и
Зевса, св. Августина и Будды и шинтоизма и провиденциального посредничества
России. Между ними завязался разговор не для моей темной головы; а я молчал
и думал об Анне Михайловне. Сережа мне, правда, писал, что "марусин
аргонавт" уплыл пока еще без катастрофы, но что "по гулким галереям
дедовского замка бродит еженощно родовой призрак Мильгромов и каждую полночь
вопит дискантом: гевалд!". Невесело там с Марусей; Лика -- Лика; и Сережа --
Сережа, и не раз у матери затуманивались мудрые терпеливые глаза, наедине со
мною, при его имени. Там невесело в их веселом хохочущем доме; а теперь еще
этот остолоп хочет подбавить радости. Мне пришла в голову мысль; я их
оставил за пирожками и богопознанием и уехал к Марко в номера.
Валентиночка смутилась, но приняла меня радушно: Марко хвалил. Теперь
уже было и у нее прибрано; та же пригородная роскошь, что у Марко, но,
конечно, без книг, за то с чайниками, чашечками и канарейкой. Румяна были
наложены заново и плотно, в русых кудряшках торчал бархатный бантик, на
плече другой. Настояла, чтобы я снова пил чай с вареньем, несмотря на
пиршество у Филиппова; и оказалась одесситкой -- судя по говору, с Пересыпи.
"Не люблю выходить", объясняла она, разливая чай, -- "такой поганый народ,
все пристают; конечно, я теперь, чуть что, моментально даю отскочь на три
франзоли". Слово "теперь" у нее повторялось почти в каждой фразе
автобиографического содержания: ясно было, что прежде и теперь (так она и
выразилась) -- две большие разницы.
-- Марко вас на курсы готовит? -- спросил я участливо. -- Фребеличка,