Владимир Жаботинский. Самсон Назорей -
78 >
- вдруг она расхохоталась так резко, что он осекся.
- Как тебе весело на свадьбе - твоей возлюбленной, Ахтур! - сказала она
сквозь смех.
Он был не настолько пьян, чтобы путать слова, - но все-таки пьян. Он
ухмыльнулся и ответил:
- Во-первых, Таиш мой друг.
- А во-вторых?
- Свадьба не похороны; Семадар еще жива и я еще не умер.
- Если бы Таиш тебя слышал, он бы раздавил тебе голову между двумя
пальцами, как пустой орех.
- Красавица! ты преувеличиваешь и силу его пальцев, и пустоту этой
скорлупы...
- Отчего же вы все его боитесь?
- Боимся? Где ты это заметила?
- Сегодня вечером. Он всем вам плюнул в глаза, а вы захлопали в ладоши.
- Как? когда?
- Его загадка!
- Загадка? Что в этой загадке? Элиноар повернулась, как будто уходя, и
крикнула ему презрительно:
- Если ты не трус, Ахтур, то ты глуп. Со дня, когда прибыли сюда первые
наши деды, еще никто не бросал в лицо филистимской молодежи таких насмешек.
- Стой, - сказал он повелительно. - Я должен знать, в чем дело.
- Спроси Семадар - если он тебе еще не запретил говорить с нею: спроси
ее - она тебе объяснит.
Ахтур хотел удержать ее, но она уже исчезла в дверях бергамова дома. Ее
ночная работа была кончена; оставалось утро.
Утром рано, по обычаю, новобрачная одна проскользнула в домашнюю
божницу. Там на. маленьком алтаре уже стояли наготове три чаши: с вином,
елеем и козьим молоком. Перед алтарем, среди пенатов, искусно выточенных из
слоновой кости, возвышался белый мраморный эфод, той же формы, что в
молельне у жены Маноя, только голый, без украшений. Семадар поставила перед
ним три чаши, омочила в них пальцы, окропила темя символа; стала на колени,
закрыла склоненное лицо покрывалом и зашептала молитву, которой, целую
неделю до свадьбы, обучала ее наедине повивальная бабка. Молитва была на
непонятном ей наречии островных ее дедов; но она знала содержание, и ей было
неловко, жутко - и немного смешно.