Владимир Жаботинский. Самсон Назорей -
90 >
будет.
- Крыльев не будет, - сказал Нехуштан, - а кузнецы будут когда-нибудь и
у нас.
Филистимлянин замахнулся, чтобы дать ему пощечину; но Нехуштан показал
ему язык и во мгновение очутился на другом конце поля.
Когда все двинулись обратно к саду Бергама, где ждали их убранные столы
(это был предпоследний день пира), к Самсону подошел Ягир.
- Могу я говорить с тобой, отдельно? - спросил он, не глядя на Самсона.
Они отошли в сторону.
- Завтра борьба, - сказал Ягир.
-Да.
- Освободи меня от участия, Самсон. Я... я больше не могу.
- Трусишь?
- Ты сам видел, и не раз, что я не трус.
- Трус не тот, кто боится ран или смерти, а тот, кто боится насмешки.
Ягира прорвало, он заговорил бессвязно, глотая слова, иногда слезы:
- Ты не знаешь, что тут творится. При тебе они не смеют... Над нами они
издеваются на каждом шагу. Все их смешит: и слова мы произносим, как
туземцы, и одеты не так, и умыты не как следует; и... и Цору пора бы
присоединить к Экрону, чтобы научить тамошнее мужичье - это нас! - знать
свое место. Нас мало, и мы гости, и приходится отмалчиваться, но... Словом,
я больше не могу. Освободи меня; я хочу домой.
- Если ты завтра не выйдешь на поле, медленно сказал ему Самсон, - нет
тебе места среди шакалов. Ступай.
Ягир, спустя голову, вернулся к товарищам. Самсон долго шел один и
думал о пастушьей мудрости Нехуштана. Черный пес и рыжий пес: пока врозь,
каждый тихо делает свое дело, а сведи их - подерутся. Может быть...
Хмурый и молчаливый сидел он в тот день на пиру, мало ел и думал думу;
шапку бросил под стол и от вина отказался.
Назавтра Ягир вышел бороться, но ловкий филистимлянин положил его через
несколько минут. Вообще в тот день шакалам было еще больше не по себе, чем в
прежние разы. Им пришлось раздеться до пояса, при женщинах; им было стыдно.
И когда они пытались обхватить противника плотно, прижать его к себе так,
чтобы затрещали ребра, и швырнуть потом, как тряпку, - они наталкивались то