Анатолий Гончаров. Император умрет завтра -
18 >
около двадцати. Я распорядился...
- Хорошо, что не все семьдесят три, Гофер! Вы не находите, что и
двадцати, которые я прочитываю с ущербом для сна, чересчур много? И знаете,
почему? Они пишут обо всем, что их интересует, и ничего о том, что может
интересовать Францию. Газеты зализали все наши победы, Гофер!.. Жюно их не
читает вовсе, и он прав. Галантерейщики упражняются в слоге. Они испытывают
плебейскую потребность высказаться, не знают, о чем. Это свобода печати?
Тогда я понимаю, что это такое. Скорее всего - наши туманные идеальности. Но
я хорошо понимаю другое.Подлость без улик стала во Франции основой
порядочности... У вас почему-то изменилось лицо, Гофер. Забавно!.. Ну,
хорошо, сообщите Директории о... погоде в Венеции. Сплошной туман и
сырость.Дайте газетам материал к лавочному анализу.И расставьте акценты
неуверенности в моей правоте.Свои собственные акценты, разумеется. Как это
вы делаете в других донесениях, которых не даете мне на подпись. И - ни
слова больше, Гофер!.. Пусть банальая истина освободит вас от еще более
банальной лжи.
Бледный, как сама смерть, Гофер молча отдал честь и вышел.
Весь Итальянский поход он сообщал Директори буквально о каждом шаге
Наполеона Бонапарта, последовательно искажая значение для Франции такого
шага, а порой и придавая смысл, противоположий тому, что задуман Бонапартом.
То, что попадало в газеты, попадало туда не без ведома Поля Барраса или
этого аббата Эммануэля Сийеса. Газеты густо примешивали собственной дури и
дружно задыхались в своем либеральном благоговении перед тем, что они
называли свободой печати.
Генерал Бонапарт порой гневался, но чаще искренне удивлялся: "Чем они
пишут, эти люди без языка, без совести, без характеров, без здравого
смысла?..".
Менее, чем через два года, придя к власти, Бонапарт из семидесяти трех
выходивших в Париже газет приказал закрыть шестьдесят. А спустя некоторое
время еще девять. Оставшиеся четыре газеты были отданы под надзор и цензуру