Исай Калашников. Жестокий век. Гонимые -
27 >
носках, через плечи нукеров глянула на Есугея. Бледный, скуластый, он лежал с плотно закрытыми глазами, на виске рядом с рыжей косицей быстро-быстро билась синяя жилка. Живой. Нукеры ушли. Старик приказал Хоахчин вскипятить воды, поманил пальцем Оэлун. - Помоги мне. Он заставил се поддерживать голову Есугея, сам начал осторожно снимать с его груди грязную, со следами ссохшейся крови повязку. Чуть ниже ключицы темнела широкая рана. Оэлун зажмурилась, отвернулась. - Боишься?- спросил старик.- Привыкай. Промыв рану теплой водой, он отвязал от своего пояса кожаный мешочек, достал из него сухие зеленые листья, подержал их над кипящим котлом и, что-то нашептывая, залепил ими всю грудь Есугея. Тот не приходил в себя, тихо, сквозь стиснутые зубы, постанывал; его голова была сухой и горячей. Старик перевязал рану чистой холстиной, заварил в котле какие-то корни и, остудив, напоил раненого. - Теперь ему будет легче.- Он впервые внимательно посмотрел на Оэлун.- Твои глаза полны печали. Не горюй, дочка, не иссушай свое сердце. Путь каждого из нас предопределен небом. Тут уж ничего не поделаешь.- Помолчал.- Немного погодя ты еще раз дай ему попить этого отвару. Я приду рано утром. Ночью Есугей начал бредить. В бешенстве выкрикивал какие-то непонятные слова, пытался подняться. Оэлун позвала Хоахчин, они вдвоем прижали его к постели, но он все порывался встать. - Тише, ну, тише,- вполголоса уговаривала его Оэлун. Он затих, прижал ее руку к щеке и отчетливым шепотом произнес: - Эхэ! Эхэ-э! ' - застонал капризно-жалобно, как маленький ребенок. [' Э х э - мать.] Хоахчин держала над головой светильник и, всхлипывая, говорила: - Бедный господин! Ой-е, как ему больно! Оэлун уже не думала о себе. Недавние мысли о своем будущем отлетели прочь. Перед ней был слабый, умирающий человек, и она не хотела, чтобы он умирал, чтобы ему было больно и тяжело. Она гладила Есугея по жестким рыжим волосам, по пылающим щекам, а он все крепче прижимал ее руку, будто