Исай Калашников. Жестокий век. Гонимые -
44 >
Высоко над головой пел жаворонок, в траве посвистывал суслик. Тарбаган осторожно поднялся на крутую сурчину, отряхнул пыль с желтовато-бурой своей шубки Пригревало солнце, ласково-теплой была земля, зеленела молодая трава, покачивались головки отцветающих подснежников. Тарбаган растянулся на земле. От долгой зимней спячки его старое тело было все еще вялым, и он сразу же задремал, пригретый солнцем. Он спал, блаженно посапывая, но его чуткие уши все время шевелились, улавливая звуки. Вдруг они замерли. Тарбаган приподнял голову. Мимо шагом проезжали три всадника. Тарбаган благоразумно попятился ближе к норе, но ему так не хотелось лезть в промозглую темень! И он остался, прильнул к сурчине - цвет меха делал его почти незаметным на рыжем песке. Один из всадников придержал лошадь, натянул лук. Стрела вонзилась перед самым носом тарбагана, взбитая пыль запорошила ему глаза. Ослепленный, перепуганный, он опрометью бросился в нору. - Ну, сынок, разве же я в твои годы так стрелял?- Старый Чарха-Эбуген укоризненно покачал головой.- Вот Есугей-багатур не промахнулся бы. Есугей ехал впереди. Услышав свое имя, придержал лошадь. - Что такое? - Да вот мой Мунлик... Я ему говорю, уж ты бы не промахнулся. Смерив взглядом расстояние до сурчины, Есугей подтвердил: - Да, я бы не промахнулся. - Почему же не стрелял?- досадуя на свой промах, спросил Мунлик. - Так просто. Не захотел. Есугею почему-то неловко было признаться, что он даже не заметил сурчины и тарбагана. Очень уж смутно было у него на душе. Похоже, духи зла преследуют улус тайчиутов. Еще не ушла из сердца горечь от гибели мудрого Амбахай-хана, а тут новая беда: от старых ран скончался Хутула-багатур. Сегодня нойоны собираются на курилтай. Кого назовут новым ханом? Сын Хутулы Алтай слишком молод. Среди других высокородных нойонов нет такого, кто умом и отвагой возвысил бы себя над остальными. Наверное, будут жестокие споры. Чарха-Эбуген хрипловатым голосом запел песню. Поддразнивая сына, он пел